Михаил Швыдкой: созданным нейросетями произведениям нужна маркировка

Искусственный интеллект все активнее проникает в сферу культуры, и это уже меняет привычные представления об авторстве, оригинальности и ответственности за созданные произведения.

На этом фоне особую актуальность приобретает вопрос о том, как именно следует обозначать работы, появившиеся при участии нейросетей, чтобы зритель, читатель или слушатель мог понимать, с чем он имеет дело. Книги, картины и музыку, созданные с помощью нейросетей, необходимо маркировать по аналогии с генно-модифицированными продуктами, считает специальный представитель президента РФ по международному культурному сотрудничеству Михаил Швыдкой.

В интервью РИА Новости он подробно рассказал о том, почему, по его мнению, Россию невозможно исключить из мирового культурного пространства, какие признаки могут выдавать присутствие искусственного интеллекта в текстах, стоит ли России участвовать в Венецианской биеннале и чем должна определяться подлинная авторитетность литературных премий. Отдельное внимание Швыдкой уделил тому, как меняется культурная среда в эпоху цифровых технологий и почему прозрачность в вопросе происхождения художественных работ становится особенно важной.

По его словам, искусственный интеллект способен заметно влиять на литературу, живопись и музыку, однако общество должно ясно понимать, где заканчивается человеческое творчество и начинается машинная генерация. Это, как он считает, важно не только для защиты читателя и зрителя, но и для сохранения доверия к культурным институтам, которые формируют общественный вкус и профессиональные оценки. Беседовала Мария Полякова.

Искусственный интеллект все активнее входит в сферу творчества, и это неизбежно поднимает вопрос о прозрачности авторства. Важно, чтобы зритель или читатель понимал, каким образом было создано произведение, ведь от этого зависит и уровень доверия, и восприятие самой работы.

– Михаил Ефимович, как Вы считаете, нужна ли специальная маркировка для произведений искусства, к которым "приложил руку" ИИ?

– Безусловно, такая маркировка нужна. Здесь можно провести прямую аналогию с продуктами питания, на которых указывают, что они произведены с использованием ГМО. Подобный принцип вполне уместен и в искусстве: если работа создана с помощью искусственного интеллекта, это должно быть честно обозначено. В современном информационном пространстве мы уже привыкли к тому, что некоторые ответы или тексты, полученные в интернете, сопровождаются пометкой о том, что они сгенерированы нейросетями. И это правильно, потому что такие данные не всегда можно принимать на веру без дополнительной проверки.

Подобная открытость особенно важна в эпоху, когда технологии становятся все более убедительными, а искусственный интеллект способен создавать тексты, изображения, музыку и даже целые художественные концепции. Если не указывать, что в процессе участвовала нейросеть, возникает риск ввести аудиторию в заблуждение и размыть границу между человеческим творчеством и машинной генерацией. Маркировка в этом случае помогает установить понятные правила и сохранить доверие к автору и к самому произведению.

Кроме того, такая практика позволяет не ограничивать развитие технологий, а, наоборот, сделать его более ответственным и прозрачным. ИИ может быть полезным инструментом, но его использование должно быть очевидным для аудитории. Поэтому обозначение "создано с помощью ИИ" — это не запрет и не критика, а способ честно рассказать о способе создания работы и предложить зрителю самостоятельно оценить ее, опираясь на более компетентные источники и собственное критическое мышление.

— Можно ли в таком случае, даже если стоит специальная пометка, ставить работу искусственного интеллекта в один ряд с творчеством живого человека?

— На мой взгляд, самая большая опасность как раз в том, что в один ряд можно поставить практически всё, не различая происхождение результата. Поэтому принципиально важно понимать, что создано человеком, а что — искусственным интеллектом. Когда речь идёт о творчестве, ценность имеет не только конечный продукт, но и сам авторский замысел, опыт, эмоции и личная ответственность за сказанное или сделанное. Сейчас, например, в музыке присутствие ИИ я часто слышу буквально на слух: у таких композиций нередко есть узнаваемая, слишком «ровная» и безличная структура.

— А как обстоит дело с книгами и текстами?

— В текстах искусственный интеллект пока тоже довольно заметен. Особенно это бросается в глаза в исследовательских и научных работах: ИИ нередко придумывает несуществующие источники, в том числе книги, которые затем появляются в библиографиях. Это серьёзная проблема, потому что она подрывает доверие к материалу и может вводить читателя в заблуждение. В художественной литературе распознать искусственное происхождение текста пока тоже возможно, хотя далеко не всегда с первого взгляда. Поэтому, на мой взгляд, сегодня необходимо обязательно вводить специальную маркировку, чтобы потребитель заранее понимал, где перед ним работа человека, а где результат генерации нейросети. Такая прозрачность поможет сохранить доверие к авторам, читателям и всей сфере творчества в целом.

Литературные премии становятся заметнее тогда, когда за ними стоит не только громкое название, но и доверие профессионального сообщества. Важно, чтобы любая новая награда не просто заявляла о себе, а постепенно формировала собственный авторитет, основанный на прозрачных критериях отбора и высоком уровне экспертизы.

– В этом году литературную премию "Слово" постепенно начнут выводить на международный уровень. Как вы считаете, может ли она со временем стать альтернативой Нобелевской премии по литературе?

– Я в принципе не поддерживаю идею представлять премии как чью-то замену: ни «замену Нобелевке», ни «замену Оскару», ни любой другой престижной награде. Каждая премия должна не сопоставляться с чужими достижениями, а доказывать собственную ценность через результаты своей работы. Признание приходит не из-за громкого позиционирования, а благодаря последовательности, репутации и качеству решений жюри.

Репутация любой литературной премии складывается не за один год, а постепенно — через точность экспертных оценок, честность отбора и внимание к действительно сильным произведениям. Если премия сумеет подтвердить, что ее решения профессиональны, справедливы и отражают уровень современной литературы, то сравнения с Нобелевской или Букеровской премией ей уже не понадобятся. В таком случае она будет ценна сама по себе, как самостоятельная и уважаемая институция.

Сегодня вокруг темы качества и культурного развития по-прежнему существует немало устойчивых представлений, которые не всегда соответствуют реальности.

– Но ведь в обществе сохраняется некий стереотип, что зарубежное лучше, качественнее?

– Вы знаете, это верно далеко не всегда. Более того, во многих сферах российские специалисты уже давно демонстрируют уровень, который ничуть не уступает зарубежному. Например, сегодня в России работает большое количество дизайнеров, создающих одежду очень высокого качества, и в ряде случаев она может быть даже лучше, чем у иностранных брендов. Поэтому утверждать, что профессионализм и качество могут определяться только зарубежной экспертизой, было бы неверно. Важно понимать и другое: ни одна культура не развивается в полной изоляции. Для роста ей необходимо сравнение, обмен идеями, конкуренция и взаимодействие с внешним миром. Это касается даже таких, казалось бы, самодостаточных культур, как китайская или российская.

Культурное развитие всегда связано не только с внутренними ресурсами, но и с открытостью к диалогу, поскольку именно в этом диалоге формируются новые смыслы, стили и направления. Когда культура замыкается в себе, она рискует потерять динамику и перестать отвечать на вызовы времени. Напротив, взаимодействие с другими традициями помогает ей сохранять живость и способность к обновлению.

– Допускаете ли вы, что русскую культуру в будущем может ждать раскол – на ту, что развивается внутри страны, и ту, которую несут в себе уехавшие из России? Ведь некоторые из них сравнивают себя с эмигрантами начала ХХ века…

Такой вопрос действительно сегодня звучит все чаще, поскольку тема культурной преемственности и разрыва особенно остро воспринимается в переломные исторические периоды. Однако пока рано говорить о полном расколе: культура редко делится на абсолютно изолированные части, даже если ее носители живут в разных странах. Скорее речь может идти о разных траекториях развития, о разных контекстах и опытах, которые в будущем либо отдалят эти линии друг от друга, либо, наоборот, создадут новые точки соприкосновения. История показывает, что эмиграция нередко влияет на культуру не только как фактор утраты, но и как источник новых идей, форм и интерпретаций. Поэтому многое будет зависеть от того, сохранится ли между этими частями живой культурный диалог.

В конечном счете судьба культуры определяется не географией, а способностью ее носителей создавать, сохранять и передавать ценности. И если между разными средами останется интерес друг к другу, то речь будет идти не о расколе, а о сложном, многослойном и развивающемся культурном пространстве.

Любые исторические параллели всегда условны и требуют осторожного подхода, потому что каждая эпоха имеет свои политические, социальные и культурные особенности. Поэтому ситуацию, которая возникла после революции 1917 года, и современные события нельзя напрямую сопоставлять: между ними слишком много различий. Сегодня люди покидают страну по самым разным причинам, и далеко не все, кто уехал за границу с начала СВО, сделали это из политических соображений. Нельзя одинаково оценивать всех уехавших и ставить их в один ряд, поскольку часть из них продолжает сохранять профессиональные, личные и культурные связи с Россией.

В то же время те, кто сознательно занял открытую антироссийскую позицию, должны понимать, что подобный выбор неизбежно влечет за собой определенные последствия. Важно различать эмиграцию как личное решение и публичную политическую позицию, поскольку мотивы людей могут быть совершенно разными. Одни уезжают временно, другие продолжают работать с российской аудиторией, третьи стараются дистанцироваться от происходящего, не разрывая при этом связи со своей страной. Именно поэтому обобщения здесь неуместны, а оценка каждого случая должна быть максимально взвешенной.

Что касается возможного раскола культуры, то, на мой взгляд, он вряд ли произойдет. Главная причина в том, что сегодня мир устроен иначе: существует совершенно иная коммуникативная среда, в которой люди и культурные процессы гораздо теснее связаны между собой. В отличие от советского периода, сейчас нет полной изоляции и нет железного занавеса, который мог бы окончательно разделить культурное пространство. Информация, творчество, идеи и произведения продолжают свободно пересекать границы, а значит, возможности для диалога сохраняются.

Кроме того, современная культура развивается в условиях глобального обмена, где даже при политических разногласиях сохраняются каналы общения, сотрудничества и взаимного влияния. Именно поэтому говорить о полном разрыве культурных связей было бы преждевременно. Скорее речь идет о сложной, неоднородной и противоречивой ситуации, в которой отдельные позиции и поступки могут вызывать споры, но не способны полностью уничтожить общее культурное пространство.

Несмотря на сохраняющиеся попытки ограничить участие России в международном культурном диалоге, подобные ситуации лишь подчеркивают важность сохранения профессионального и творческого присутствия страны на крупнейших мировых площадках. Подобные мероприятия, как правило, становятся не только витриной достижений, но и пространством для обмена идеями, обсуждения новых подходов и демонстрации собственной художественной позиции.

– Однако продолжаются попытки ограничить присутствие России в мировом культурном пространстве, как это было, например, перед Венецианской биеннале. Планирует ли Россия снова участвовать в биеннале?

– В следующем году состоится архитектурная биеннале, и, насколько я понимаю, после того напряженного и непростого процесса, который предшествовал нашему нынешнему показу, мне бы лично хотелось, чтобы мы взяли небольшую паузу. Иногда именно временное отступление дает возможность спокойнее оценить уже сделанное, переосмыслить результаты и подготовить более взвешенный следующий шаг. Но окончательное решение, разумеется, принимаю не только я.

Мне кажется, мы уже сумели доказать, что способны достойно представить себя на таком уровне и вести профессиональный разговор с мировой аудиторией. При этом архитектурная биеннале вполне может пройти и без нашего участия, однако это не отменяет значимости российских проектов, которые продолжают развиваться и внутри страны. Например, сейчас в Москве проходит интересная выставка «Бумажная архитектура», и ее вполне можно было бы показать в Венеции как своеобразный оммаж советской архитектурной школе, подчеркнув преемственность традиций, оригинальность мышления и вклад отечественных архитекторов в мировую культуру.

Таким образом, речь идет не только о самом факте участия или неучастия в биеннале, но и о более широком вопросе — каким образом Россия может сохранять свое культурное влияние, развивать международные связи и одновременно бережно относиться к собственной художественной и архитектурной истории.

Но, на мой взгляд, все же разумнее пропустить этот год и сосредоточиться на подготовке к художественной биеннале, которая пройдет в 2028 году. Такой подход позволит уделить больше времени на качественную проработку концепции, отбор работ и организацию участия. Кроме того, дополнительный срок может помочь лучше подготовиться к событию и представить проект на более высоком уровне. В результате к 2028 году можно будет подойти гораздо увереннее и с более сильной художественной программой.

Источник и фото - ria.ru