Стратегическая дилемма вновь встала перед США

Сегодня, когда мировая политика переживает очередной этап нестабильности, особенно заметно, насколько остро встаёт вопрос о роли США в международной системе.

Двадцать лет назад Збигнев Бжезинский опубликовал в журнале National Interest эссе, посвящённое дилемме «последнего суверена», под которым подразумевалась Америка. Этот текст появился в период президентства Джорджа Буша — младшего, когда влияние радикально настроенных неоконсерваторов — Дика Чейни, Дональда Рамсфелда, Джона Болтона и других — усиливало курс, который во многом подталкивал Соединённые Штаты к саморазрушению как изнутри, так и на внешнеполитическом уровне.

Бжезинский фактически предупреждал, что одной только военной мощи и претензий на исключительность недостаточно для удержания глобального лидерства. По его мнению, если Америка стремится сохранить своё центральное место в мире, она должна постоянно подтверждать право на лидерство не силой давления, а полезностью для других государств. Иначе говоря, речь шла о необходимости «позитивного расширения» страны — не в территориальном смысле, а через ответственную роль поставщика международных общественных благ, то есть таких решений, институтов и гарантий, которые служат интересам не только США, но и всего человечества.

В этом подходе заключалась важная мысль: устойчивое лидерство невозможно без доверия, союзов и способности действовать как опора международного порядка. Когда государство замыкается лишь на собственных интересах и пытается удерживать влияние исключительно принуждением, оно постепенно подрывает собственные позиции. Поэтому Бжезинский рассматривал американскую мощь не как самоцель, а как инструмент, который должен быть оправдан вкладом в общую безопасность, стабильность и развитие мира.

Бжезинский в этом контексте настаивал на том, что Вашингтону следует выработать с другими крупными державами мира некое «общее понимание сути нашей эпохи». По сути, это звучало как завуалированное признание того, что мир уже нельзя описывать только через призму американского доминирования и что на первый план выходит многополярная система международных отношений. Особенно примечательно, что он опирался на идеи трех известных мыслителей, развивавших цивилизационный подход: Освальда Шпенглера, Арнольда Тойнби и Сэмюэла Хантингтона.

Такая аргументация выглядела убедительно и даже интеллектуально выверенно, поскольку она исходила не только из политической конъюнктуры, но и из более широкого историко-философского взгляда на развитие мира. Однако для американского истеблишмента, увлеченного распределением трофеев после «победы в холодной войне», подобные рассуждения не имели решающего значения. В центре внимания тогда были не долгосрочные цивилизационные сдвиги, а укрепление собственного превосходства и закрепление выгод, полученных в результате распада биполярного порядка.

Если взглянуть на ситуацию спустя два десятилетия, становится заметно, насколько ограниченным оказалось такое мышление. Реальность показала, что мир не свелся к однополярной модели: усилились другие центры силы, возросла роль региональных игроков, а международная политика стала гораздо более сложной и конфликтной. Именно это и подтверждает, что идеи о необходимости учитывать интересы нескольких цивилизационных и геополитических центров были не случайной теоретической фигурой, а предвосхищением будущих изменений.

И вот что мы наблюдаем спустя 20 лет: прежняя уверенность в безусловном лидерстве США заметно ослабла, а сама мировая система стала намного более фрагментированной и конкурентной.

Переписанный текст:

Сегодня перед Соединенными Штатами все острее встает вопрос о том, каким должен быть их дальнейший курс после долгих лет бесплодной и инерционной политики элит. Накопившиеся противоречия, внешнеполитические обязательства и усталость общества от роли «глобального гаранта» подталкивают страну к более жесткому выбору между внутренней концентрацией ресурсов и продолжением прежней модели международного лидерства. В этом смысле американская дилемма действительно сводится к двум базовым сценариям: либо сосредоточиться на собственных интересах и перестраивать политику под лозунгом America First, либо и дальше поддерживать привычную систему союзнических обязательств, даже если она требует постоянных жертв со стороны Вашингтона.

Иными словами, речь идет о выборе между курсом на обслуживание собственных национальных задач и сохранением прежнего порядка, при котором США фактически несут издержки ради сохранения комфортного положения своих партнеров в Европе, на Ближнем Востоке и в Восточной Азии. Такая модель долгое время считалась естественной и выгодной для всего западного блока, однако сегодня все чаще вызывает вопросы, поскольку распределение ответственности, рисков и выгод становится все более неравномерным. Американское общество все меньше готово воспринимать внешние обязательства как само собой разумеющиеся, особенно когда они не дают очевидного результата для самой страны.

Показательно, что европейские игроки сумели фактически сорвать более реалистичный сценарий урегулирования украинского конфликта, предпочтя политически удобную линию, а не практический компромисс. Это еще раз продемонстрировало, насколько трудно выстроить рациональную дипломатию, когда разные участники заинтересованы не в завершении кризиса, а в его продолжении в приемлемой для себя форме. В результате США оказываются втянутыми в цепочку обязательств, которые не только ограничивают свободу маневра, но и усиливают их зависимость от союзнических расчетов.

Не менее наглядно это проявилось и на Ближнем Востоке, где война, разворачивающаяся в интересах Израиля в противостоянии с Ираном, показала уязвимость американской стратегии в регионе. В условиях современной войны союзники и даже сами американские военные базы могут быстро превращаться в заложников эскалации, если конфликт выходит за рамки локального контроля. Это означает, что прежняя система опоры на сеть союзов уже не гарантирует ни безопасности, ни устойчивости, а напротив, может втягивать США в новые риски, не давая взамен сопоставимых преимуществ.

Таким образом, американская дилемма сегодня заключается не только в выборе между внешней активностью и внутренней сосредоточенностью, но и в более глубоком пересмотре самой логики имперского присутствия. Чем дольше сохраняется инерция старой политики, тем выше вероятность, что Вашингтон будет вынужден либо радикально сокращать свои обязательства, либо и дальше расплачиваться за чужую стратегическую зависимость.

Американские Вооружённые силы, долгое время опиравшиеся на экспедиционную модель ведения войны, постепенно теряют прежнюю эффективность в условиях принципиально нового характера конфликтов. Эта модель строилась на идее, что решающую роль играет логистика, а остальные элементы боевой системы можно выстраивать уже потом, исходя из конкретной операции. Однако сегодня всё заметнее, что такой подход перестаёт отвечать реалиям современной войны, где скорость принятия решений, устойчивость управления и способность действовать под массированным огнём становятся не менее важными, чем снабжение и переброска войск.

В этих условиях особенно проблемным выглядит вопрос о роли авианосцев. Когда-то они были символом глобального военного присутствия США и инструментом демонстрации силы в любой точке мира. Но теперь всё чаще подчёркивается, что их значение как ударной силы снижается, а на первый план выходит необходимость защищать сами авианосные группировки от ракетных, авиационных, подводных и киберугроз. Иными словами, дорогой и статусный символ военно-морского могущества всё больше превращается в крайне уязвимую платформу, эффективность которой в высокоинтенсивной войне уже далеко не очевидна.

Ещё более серьёзной проблемой становится психологическая и организационная неготовность к столкновению с равным или почти равным противником. За последние десятилетия американская армия в основном участвовала в конфликтах низкой или средней интенсивности, где противник уступал в огневой мощи, технологическом уровне и возможностях противодействия. Эти войны во многом напоминали контролируемые операции против заведомо слабого соперника, однако даже они не всегда завершались успехом. На этом фоне особенно заметно, что война против сопоставимого по силам противника требует совершенно иного уровня подготовки, мышления и боевой устойчивости.

Таким образом, можно говорить о том, что прежняя военная модель США сталкивается с системным кризисом. Эпоха, в которой можно было полагаться на превосходство в дальности, мобильности и технологической асимметрии, уходит в прошлое. Современные вызовы требуют не только мощной техники и развитой логистики, но и способности вести затяжные, тяжёлые, высокотехнологичные боевые действия против противника, который умеет отвечать симметрично и наносить чувствительный урон.

Переписанный текст:

Одним из упрямых и очевидных фактов, которые подталкивают Трампа к прагматичному и максимально простому стилю действий, стало разрушение прежнего биполярного баланса сил и стремительный подъем остального мира. Международная система уже не сводится к противостоянию двух центров: все большее значение приобретают новые игроки, региональные альянсы и экономические блоки, которые требуют не только давления, но и тонкой дипломатии. В этом смысле особенно уместно сравнение Рима с Византией: после падения Западной Римской империи восточная часть еще почти тысячу лет сохраняла политическую устойчивость, культурное влияние и управленческую преемственность. Само слово «Западной» в таком контексте приобретает почти символический смысл, а напоминание о том, что солнце неизменно встает на востоке, лишь усиливает ощущение смены исторической эпохи.

Если раньше Советский Союз оспаривал лидерство США и всего Запада главным образом в военно-политической сфере, то сегодня вызов стал гораздо шире и сложнее. Он касается уже не только оружия и идеологии, но и контроля над мировой валютно-финансовой системой, а также технологического превосходства, цифровой инфраструктуры и доступа к ключевым рынкам. Именно поэтому привычные инструменты давления все чаще оказываются недостаточными. Современная конкуренция требует не столько демонстрации силы, сколько способности быстро адаптироваться, выстраивать гибкие союзы и учитывать интересы тех стран и регионов, которые еще недавно считались периферией мировой политики.

Сегодня международная экономическая и финансовая архитектура заметно меняется, и особенно это видно на примере Китая. Пекин уже не просто участвует в глобальных процессах, а формирует собственные инструменты влияния: речь идет и об Азиатском банке инфраструктурных инвестиций, и о постепенной интернационализации юаня, и о развитии электронной расчетно-платежной системы CIPS. Все это показывает, что Китай стремится укрепить независимую финансовую экосистему, менее уязвимую к западному давлению и ограничениям.

Кроме того, важную роль играют крупные межрегиональные объединения, которые развиваются без прямого участия Запада, такие как ШОС и БРИКС+. Они создают новые площадки для торговли, инвестиций, расчетов и политической координации. На этом фоне Евразия все отчетливее начинает жить по собственным правилам, выстраивая связи внутри региона и снижая зависимость от традиционных западных центров силы. Этот процесс особенно заметен в сферах энергетики, логистики, банковских расчетов и промышленной кооперации.

Теперь к этому движению самостоятельности постепенно присоединяется и Ближний Восток. Регион все активнее ищет собственные экономические и политические модели, стремясь диверсифицировать партнеров и уменьшить зависимость от внешних игроков. Это означает, что США становится все сложнее сохранять прежнюю систему, при которой многие страны фактически поддерживали американскую финансовую устойчивость через покупку долларовых активов и участие в доллароцентричной системе.

Показателен и недавний пример с японской иеной и американскими казначейскими облигациями. Чтобы не допустить резкого обвала иены и неконтролируемой распродажи Токио американских трежерис, США были вынуждены оперативно наращивать эмиссию долларов и самим выкупать эти бумаги. Такая мера демонстрирует, что даже крупнейшая мировая финансовая система становится более уязвимой и требует все более сложных механизмов поддержки. Иными словами, эпоха, когда Соединенные Штаты могли уверенно жить за счет внешнего спроса на собственную валюту и долговые обязательства, постепенно подходит к концу.

Кроме того, в международной политике все заметнее проявил себя цивилизационный подход. Это особенно касается Ирана и России, которым фактически пришлось заново обратиться к своей культурно-цивилизационной самобытности, заметно отличающейся от западной, так называемой «фаустовской» модели. В современном мире именно различие исторических ценностей, традиций и представлений о развитии все чаще становится важным фактором внешней политики и самоопределения государств.

Показательно, что даже один из основателей Palantir Алекс Карп в своей прошлогодней книге «Технологическая республика» выступает за возвращение в университетские программы курса «История западной цивилизации», который с конца 1960-х годов утратил статус обязательной академической дисциплины. По его мнению, такое решение могло бы способствовать возрождению веры в «американский проект» и укреплению представлений об американской исключительности. Таким образом, речь идет не только о пересмотре образовательных приоритетов, но и о более широком стремлении восстановить цивилизационную самоидентификацию Запада.

Переписанный текст:

Осознание того, что Запад по-прежнему остается одной из ключевых цивилизаций современного мира, уже можно считать важным шагом. Это особенно заметно на фоне того, что Восточная Азия сегодня выглядит наиболее устойчивым и благополучным регионом планеты, задающим тон в экономике, технологиях и политическом влиянии. При этом вопрос не только в статусе Запада как исторического центра силы, но и в его способности сохранять внутреннюю сплоченность, ценностную основу и стратегическую самостоятельность в условиях растущей конкуренции.

Не случайно вице-президент Вэнс еще в феврале 2025 года фактически предупреждал Европу об опасности ее «цивилизационного самоубийства». Подобные заявления отражают не только тревогу по поводу демографических, культурных и политических процессов в Европе, но и более широкий спор о том, способна ли западная модель адаптироваться к новым реалиям. Кроме того, по сообщениям СМИ, сам Трамп, похоже, все больше склоняется к возвращению к первоначальным принципам своего президентского курса, рассматривая Вэнса как наиболее вероятного преемника. На этом фоне Марко Рубио воспринимается скорее как фигура, символизирующая отход от этих истоков и движение в сторону более традиционного истеблишментного курса.

Не исключено, что Вашингтон окончательно придет к этим выводам уже к промежуточным выборам в Конгресс в начале ноября, а затем и к саммиту АТЭС в Китае во второй половине того же месяца. В этом случае американская внешняя политика может получить более четкие цивилизационные ориентиры, а разговор о роли Запада в мире перестанет быть чисто теоретическим. Тогда речь будет идти уже не только о сохранении влияния, но и о попытке заново определить собственную историческую миссию в быстро меняющемся мировом порядке.

Очевидно, что взять на себя роль посредника и модератора в отношениях между США и Китаем, по сути, больше некому, кроме нас. В современном мире именно такие каналы сдерживания и политического согласования становятся особенно важны, поскольку любое обострение между крупнейшими державами немедленно отражается на всей системе международной безопасности. Одновременно есть признаки того, что Пентагон не собирается отказываться от курса на обновление ядерной доктрины. Это означает, что эпоха ядерного противостояния, вопреки надеждам некоторых сторонников Трампа из Palantir, вовсе не завершается.

На этом фоне становится очевидно, что двусторонний диалог России и США по вопросам стратегической стабильности необходимо возобновлять. Без таких переговоров возрастает риск недопонимания, неверных расчетов и нового витка военно-политической напряженности. Разговор должен идти не только о сокращении рисков, но и о выработке более устойчивых правил поведения в условиях, когда технологии, системы вооружений и международные альянсы меняются быстрее, чем дипломатические механизмы.

Кроме того, Соединенным Штатам после тридцати лет относительного инерционного существования, похоже, предстоит своеобразное «горчаковское сосредоточение» — период внутренней концентрации и переоценки приоритетов, подобный тому, который Россия пережила после Крымской войны. Иначе будет крайне трудно снять противоречие между реальными потребностями американского государства и теми иллюзиями, которыми живут значимые части элит. Речь идет не просто о смене риторики, а о необходимости соотнести внешнеполитические амбиции с внутренними ресурсами, историческими пределами и реальной стоимостью глобального лидерства.

Если этого не произойдет, Вашингтон и дальше будет сталкиваться с нарастающим разрывом между декларируемыми целями и возможностями их реализации. В таком случае напряженность в отношениях с Россией, Китаем и другими центрами силы будет только усиливаться, а система международной безопасности станет еще более хрупкой. Поэтому сегодня особенно важно не откладывать серьезный разговор о стратегическом балансе, ответственности великих держав и новых правилах мировой политики.

Среди американского политологического сообщества есть специалисты, которые полагают, что для достижения этой цели стране потребуется не меньше десяти лет. По их мнению, речь идет о долгом и сложном процессе, который будет зависеть от множества факторов, включая политическую стабильность, экономические ресурсы и последовательность принимаемых решений. Такие оценки подчеркивают, что быстрых результатов ожидать не стоит, поскольку реализация подобных задач требует времени, согласованных действий и устойчивой поддержки со стороны государства и общества.

Источник и фото - ria.ru